Глава ВТОРАЯ, в которой оказывается, что Страна Великого Света лежит и на востоке, и на западе, и на севере, и на юге, однако непременно по ту сторону горизонта.




В эту пору в Горном Варнарайне, в усадьбе Золотой Улей жил человек по имени Шодом Опоссум. Он был один из самых рассудительных людей в округе, и многие обращались к нему за советом и поддержкой. Этой весной пришла пора выдавать замуж его младшую дочь. Шодом решил добыть побольше мехов перед приходом храмовых торговцев, снарядил три больших лодки и поехал грабить деревню Лисий-Нос, принадлежавшую Коротконосому Махуду, его давнему врагу. Все вышло как нельзя лучше, а еще Шодом навестил храм матери зверей, стены сжег, а украшения и прочее взял себе.
На обратном пути Шодом остановился в усадьбе Птичий Лог, и хозяйка сказала ему, что рыбаки, ездившие к Темному острову за черепахами, видели там на мели разбитый корабль, точь-в-точь как корабли предков на скалах.
- Кто там был, люди или покойники, неизвестно, - сказала хозяйка, - но их было не больше семи и держались они смирно.
Дружинник Шодома, Арнут Песчанка, сказал ему:
- Если это покойники, какой смысл с ними драться? Все равно навье золото, если его взять силой, обернется углем и грязью.
- Можешь остаться, - говорит Шодом Опоссум.
- Я не останусь, - говорит Арнут Песчанка, - однако я вижу, что поездка эта добра не принесет.
Через некоторое время Шодом вышел по малой нужде и оставил в сенях секиру. Возвращается - а с секиры капает кровь. Шодом стал ее вытирать, а железо течет, течет, словно женщина в месячные. Тогда Шодом пихнул секиру под лавку, чтобы никто не заметил, и вернулся на свое место.
Хозяйка, однако, увидела, что он стал рассеян, усмехнулась и сказала:
- Вряд ли тебе, Шодом Опоссум, этот корабль по зубам, потому что три дня назад здесь проехал Марбод Кукушонок. А теперь он стоит у Песчаного Вала, и ходят слухи, что он решил с этим кораблем не связываться.
Тогда Шодом Опоссум сказал:
- Марбод Кукушонок своей храбростью торгует за деньги, вот она у него и кончилась.
И наутро выехал к Темному острову.
А женщина проводила его и вернулась во двор. Слышит - собаки подняли страшный лай. Вот она входит во двор, и видит, что это лают не ее собаки, а посреди двора бьются пернатый Вей и рыцарь Алом, и собаки лают и визжат с пластины на панцире Алома, и еще клекочет кречет с лезвия секиры. Но тут Вей взмахнул плащом из птичьих перьев, в точности таким, какие рисуют на людях Великого Света на скалах, - перья посыпались с плаща, превратились в голубые мечи и оранжевые цепы, бросились на собак и стали их мять и трепать, так что кишки разлетелись от угла до угла. Рыцарь взмахнул рогатым копьем и затрубил в рог: наваждение сгинуло, голубые мечи полетели на землю простыми листьями с золотыми кистями, собаки стали рвать бумагу...
Тут, однако, Пернатый Вей взмахнул рукой, кинул в землю семена: из земли - копья в виде колосьев, новые воины.
Женщина убежала к себе бочком, в ужасе, села прясть: глядь, а на прялку вместо кудели накручены собачьи кишки...
Она рассказала все служанке, и та говорит:
- Не к добру это. Потому что, несомненно, тот морской корабль из Страны Великого Света, и люди с него - из рода Пернатого Вея.
А женщина подумала и добавила:
- Сдается мне, однако, что не про Шодома Опоссума это видение, хоть он и уважаемый человек, а в Варнарайне скоро настанут страшные времена...

X X X

А с Марбодом Кукушонком было следующее. Услышав про корабль, он не подал виду, а велел плыть к соседнему островку, где была рыбачья деревушка. Жители попрятались, но Кукушонок не велел ничего трогать.
Ночь была с двойной луной, по воде плавали льдинки.
Вечером Марбод подвязал штаны и куртку, надел на пальцы рук и ног кожаные перепонки, чтобы лучше плавать, взял с собой в мешке лук, стрелы и меч. За два часа переплыл пролив, а еще до рассвета перешел на другую сторону Темного острова, где видели корабль.
Корабль был, действительно, точь-в-точь как корабль предков, и весь светился белым светом. Когда рассвело, стало видно, что он лежит на мели, и мачта у него сломана. Люди на корабле совсем не береглись: двое прошли мимо кустов, где сидел Марбод, взявшись за руки, так что тот мог бы без труда изловить обоих.
К вечеру на берег выбежал медведь. Один из людей махнул рукой: налетел вихрь, задрожали листья на деревьях, в воздухе замелькали голубые мечи и оранжевые цепы: медведь упал и умер.
Марбод решил, что увидел достаточно, убрался и стал ждать.

X X X

Когда Шодом Опоссум подъехал к острову, над морем стоял туман. Шодом, однако, был человек осмотрительный и боялся, что у острова тумана не будет. Чтоб люди с корабля не успели перестрелять лошадей из луков, он велел заранее спустить коней в воду и привязать их за кормой, а когда те почувствуют под ногами дно, - садиться и скакать.
Тумана над островом, действительно, не было, а люди с корабля спали на берегу. Дружинники Шодома подкрались к ним и задавили их щитами, так что те не успели проснуться, как их скрутили, как циновку.
Шодом Опоссум положил в мешок того чужеземца, который казался главнее, - впоследствии стало известно, что его звали Ванвейлен, погрузил мешок в лодку и поплыл к кораблю.
Тут из-за мыска выехали еще лодки, и с них закричали:
- Сдается мне, что бой здесь неравный!
Шодом Опоссум увидел, что это Марбод Кукушонок, и что людей у него в три раза меньше.
Лодка Кукушонка сошлась с его лодкой. Кукушонок стоял на носу. На нем был пятицветный боевой кафтан, украшенный облаками и птицами, панцирь был скреплен роговыми застежками, на голове у него был шлем, увенчанный перьями белого кречета, а за спиной - колчан с бамбуковыми стрелами, отороченными белым пером и меч Остролист. Рукоять меча была увита золотой нитью.
А поверх всего на Марбоде Кукушонке был длинный малиновый плащ королевских посланцев, с жемчужным оплечьем и печатью у пояса, такой плойчатый, что даже меча не видно в складках, и расшитый по подолу золотыми лапами и листьями, и плащи эти давно видали лишь у предков на скалах. А королевских посланцев в стране вот уже век как не рассылали, потому что никто их все равно слушался.
Марбод закричал:
- Именем короля - прекрати разбой!
А дружинник Шодома Опоссума поглядел на плащ Кукушонка и сказал:

- Что-то нынче много развелось живых покойников, - корабль как у предков, плащи как у предков...
Шодом Опоссум засмеялся и крикнул Марбоду:
- Сними тряпку - мешает драться!
Марбод Кукушонок отвечал:
- Сдается мне, Шодом Опоссум, что твоей голове не место на твоих плечах, раз ты говоришь такие слова.
Тут одна лодка зацепилась за другую, люди Марбода выскочили на палубу и начали биться, и не все люди у Шодома сражались так храбро, как обещали.
Марбод сбросил плащ и кинулся на Шодома. Шодом нанес ему удар под названием "клюющая перепелка", но Марбод подставил щит, и меч вонзился в щит с такой силой, что застрял в нем. Марбод отвел щит и выворотил меч у Шодома из рук.
Тут Шодом схватил секиру, завертел ею и отступил за мачту, а щит его остался перед спускной балкой. Марбод бросил швырковый топор, - тот порхнул и пригвоздил шодомов щит к балке.
А затем Марбод ударил Шодома ударом "кошачья лапа бъет справа", так, что у того соскочил подшлемник и шлем слетел с головы, сбил его с ног, занес меч и сказал:
- Признайся, что ты напрасно оскорбил меня, и нечестно было грабить чужеземцев.
Шодом был человек рассудительный, он вздохнул и ответил:
- Многие бы предпочли смерть такому унижению. Однако я думаю, что нет позора быть побежденным лучшим мечом королевства и человеком из рода Кречетов.
И Шодом Опоссум закричал людям, чтоб перестали драться.
Однако у Марбода было несколько дружинников из тех, что во время битвы, помимо желания, превращаются в рысей и волков, так что прежде чем все успокоились, многие еще получили отметины на память, а от некоторых на воде остались лишь пузыри, а потом и пузыри пропали.
После этого Марбод подошел к чужеземцу, который во время драки выбрался из мешка, и помог ему встать на ноги.
Марбод Кукушонок, однако, ничего не взял из принадлежащего Шодому. Все считали, что оба вели себя очень благородно, - ведь лари на лодках Опоссума были забиты мехами. А чужеземцы вели себя довольно-таки гнусно, потому что когда началось сражение, их как бы отпустили, и старший даже выполз из мешка, а они сидели и смотрели, словно их это не касалось.
Друг Марбода, Белый Эльсил, сказал ему:
- Ты сегодня сделал две глупости: отпустил живым Шодома и не взял добра у чужеземцев. Будет время, и ты раскаешься в этом. Потому что чужеземцы, видно, и вправду колдуны, однако те, кто во всем полагается на колдовство, а воевать не умеет, кончает плохо.
- Молчи, - сказал Марбод. - Если они помогут мне в том, что я задумал, мне не придется жалеть ни о чем.
Марбод Кукушонок и Шодом Опоссум перегрузили вещи из корабля на свои лодки, и это были в основном золотые слитки. После этого корабль сняли с мели и отвели в Золотой Улей, поместье Шодома Опоссума.
Чужеземцы почти не говорили ни на языке богов, ни на языке людей, однако поняли, что Кукушонок дрался за их жизнь и добро, были ему очень благодарны и подарили много золота.
Они хотели также подарить кое-что Шодому Опоссуму, но тот не хотел брать от таких трусливых людей ничего, иначе, чем за деньги.
Тогда Марбод Кукушонок сказал:
- Сдается мне, Шодом, что ты питаешь дурные мысли в отношении этих людей, а мне надо уезжать, и я не хотел бы, вернувшись, найти их мертвыми.
Тогда Шодом Опоссум взял от чужеземцев столько золота, сколько они хотели, и зарыл это золото в беличьем болоте. Все поняли, что не будет удачи тому, кто этот клад выроет.
Перед отъездом Шодом сказал Кукушонку:
- Я хочу, чтоб ты знал, что моя жизнь и мои земли - все это теперь твое, и ты вправе просить у меня все, что пожелаешь.
Кукушонок ответил:
- Я о многом попрошу тебя, а сейчас мне бы хотелось одного, чтобы ты помирился с Махудом Коротконосым, потому что наступают странные времена и покойников в королевстве, действительно, чересчур много.
Марбод Кукушонок как всегда, был удачлив, потому что сделал все, что хотел, и даже больше того, раз Шодом стал его другом.
Марбод оставил чужеземцев в Золотом Улье чинить корабль и обещался вернуться через месяц.
- Правда ли, - сказал Марбод Кукушонок, прощаясь, - что в Золотом Улье есть подземный храм Ятуна?
Шодом Опоссум побледнел, а собаки на ножнах его меча насторожились.
- Это я так спрашиваю, - сказал Марбод Кукушонок. - Прошлое не должно стоять между нами. Разве я плохо воевал для короля этой зимой?

X X X

Карта с морскими течениями и торговыми городами соврала, и карта с империей-черепахой соврала тоже. Не было на Западном Берегу ни городов, ни империи. Были замки над морем, усадьбы за каменными стенами и деревни за сосновым тыном.
Хуже всего, однако, было то, что и кораблей, подобных кораблю землян, нигде не было, - только их подобия были высечены на "скалах предков". Были этакие плоские лодки без киля, на которых было удобно заходить в реки и грабить приречные деревушки, а на торговые корабли с глубокой осадкой спроса не было. Заморский корабль с золотом торчал как бельмо на глазу. Впрочем, без золота он торчал бы еще больше, - здрасьте, приперлись, - а зачем, спрашивается? Со своим золотом - значит, торговать, а без золота - значит, грабить.
Ванвейлен ломал себе голову: кто же построил корабль на том берегу?
Все считали их оборотнями, но мало ли оборотней на свете? Ванвейлен думал, что Марбод Кукушонок спас их корабль, приняв его за корабль из страны Великого Света, как на скалах. Ракетоплан, вероятно, не произвел бы на него такого впечатления.

Поместье Шодома Опоссума сохраняло от городка, на месте которого оно располагалось, лишь одно, но самое существенное - имя. Золотой Улей. Поместье было как поместье, со всеми его составляющими: усадьбой за крепостными стенами, дворовыми службами, деревней, лесами, лугами, дружинниками, рабами, богами и предками.
Ванвейлен и Бредшо поселились в усадьбе на горе, остальные - в деревне у моря, поближе к кораблю.
Люди в усадьбе и люди в деревне жили в одном поместье, но в разных мирах. Мир людей из усадьбы создал Белый Кречет, разрубив в поединке у мирового древа чудовище Вея. Мир людей из деревни создал государь Великого Света, старый Вей, который взошел по мировому древу к подземным пряхам и принес оттуда ячмень, просо и искусство свадебных церемоний. Люди из деревни и люди в усадьбе были, однако, согласны в том, что Мировое Древо - та самая желтая катальпа, что растет на бывшей площади разрушенного города.
Люди из деревни и люди из усадьбы глубоко чувствовали сопричастность всему живому. Поэтому человек из деревни, убив куницу, относил ее к скале закона, и вся деревня собиралась на суд. Там кунице доказывали, что убил ее не человек, а дротик. Дротик пороли и выкидывали. Это было тем проще, что его сланцевый наконечник был одноразового пользования. Поэтому человек из усадьбы полагал, что убить другого человека - не страшнее, чем убить куницу.
Мир деревни был грубым и плоским, и делился, как крестьянский дом, на три части: в одной хранились плоды земные и морские, в другой жил скот, а в третьей помещались люди. Мир усадьбы был вертикальным, с башней в середине. В подклетях и пристройках жили рабы и дворовые, в горницах, на втором этаже - дружинники и господа, в верхних покоях жили женщины, а в левой угловой башне жил предок рода, Большой Опоссум, и при нем - Старая Женщина, тетка нынешнего графа.
Люди из деревни и люди из усадьбы жили в разных мирах, потому что говорили на разных языках. В усадьбе называли свой язык аломским, в деревне называли свой язык вейским. География и история земли за Голубыми Горами, земли, куда должен был упасть "Орион", на аломском и на вейском языках описывались по-разному.

Мир аломов был миром свободных людей и укрепленных поместий. Он стал таковым много лет назад, когда братья Ятун и Амар завоевали страну Великого Света. Братья алкали славы, а не имущества. Когда Амар зарубил в поединке последнего доблестного государя страны, он не позарился на его дворцы и сады; дворец он сжег вместе с покойником, а золото и земли раздал дружине. Почтение к убитым противникам и щедрость к дружинникам были отличительной чертой предков. Песни настоятельно советовали и впредь не зариться на золото, а раздавать его сотрапезникам, особенно певцам, и напоминали, что Страна Великого Света погибла из-за жадности ее жителей и их страсти к приобретению.
Люди из деревни, напротив, отлично знали, что Страна Великого Света за Голубыми Горами существует до сих пор, и в минуту свободомыслия называли себя ее подданными. Устройство ее было известно во всех подробностях и описывалось так: посреди страны Великого Света - Город, в Городе дворец, во Дворце - Океан больше нашего моря, в Океане остров, на острове - гранат, каждый плод - тысяча зернышек, каждое зернышко больше горы. Сорвешь плод - не портится, приставишь к ветке - опять растет. Под корнями граната ходит золотая черепаха Шушу, из корней текут четыре источника: молоком, изобилием, просяной бузой и справедливостью. Нет там ни зноя, ни холода, нету горних господ и гор тоже нет, нет ни бедных, ни богатых, ни торговцев, ни воров, сами жители золотые, руки у них серебряные, а едят они сытный жемчуг.
По агентурным сведениям, от взгляда ее справедливого государя Харсомы изо рта змеи вместо яда течет сладкое молоко, а орел по его приказанию таскает корм воробью.
Впрочем, точное местоположение страны Великого Света вызывало в деревне некоторые разногласия. Местный знахарь утверждал, что обыкновенному человеку, чтобы дойти до Небесного Города, нужно истоптать три пары железных башмаков. Сам он, будучи человеком необыкновенным, частенько летал туда по ночам. Монах-побродяжка, ржаной королек, которого Шодом Опоссум собаками вытравил из дочкиной горницы, уверял, что далеко ходить не надо, Небесный Город с его орлами и воробьями - внутри нас, да мы сами - снаружи. Так что каждый может видеть его образ, но при жизни ничего, кроме образа, не увидит.

Свободу в обоих мирах ценили чрезвычайно, однако понимали ее по-разному. В замковой трапезной свободным считался тот, кому король, при условии несения военной службы, пожаловал поместье. В замковой кухне свободным считался тот, кто имел право сам выбирать себе господина. В деревне свободным считался тот, кто крепок земле, а не господину. Так что если господин продает землю, то не может сковырнуть с нее человека, а должен продавать его вместе с землей. И только управляющий поместьем не уставал подчеркивать, что он - верный раб хозяина, и что даже свободные люди должны уповать на графское милосердие и страшиться неумолимости верного раба.
Человек внимательный мог, однако, заметить, что в аломском языке очень много вейских слов, а в вейском - много аломских.
Так или иначе - люди из деревни говорили по-вейски, люди из усадьбы - по-аломски, а друг с другом они объяснялись на языке Богов, - или языке Закона.
В почитании закона сходились все. Люди из усадьбы почитали закон баранами и благовониями, люди из деревни приносили ему в жертву черепашьи лапки и просяные зерна. Было бы преуменьшением сказать, что законы незыблемы, как скалы, ибо они и были скалами. Скалы были иссечены изображениями предков и взаимными обязательствами между ними и людьми, и было это сделано еще до прихода аломов, когда людей не было, а на земле жили одни предки. Обитатели поместья чтили изображения, и расходились лишь в толковании подписей. Аломы считали, что Большой Человек на скале именуется "владельцем поместья", в вейцы переводили надпись как "чиновник при общине".
Относительно взаимных обязательств каменного человека и живых крестьян, сомнений, однако, не было. Незыблемый закон обязал каменного человека ссужать деревни солнцем, теплом, безопасностью и справедливостью. Взамен Большой Человек или его представители получали от каждого жителя деревни в год четырнадцать яиц, кувшин конопляного масла, курицу, десять дней полевых работ и еще кое-какую мелочь за лесную и морскую охоту. Страна Великого Света на скалах была вечна, неуничтожима и беспредельна. Ее государи судили сильных и защищали слабых, разговаривали с богами и советовались с народом, они сами пахали поля золотым плугом и поучали, как пахать, крестьян. Они правили по ту сторону гор и по эту сторону гор, по ту сторону океана и по эту сторону океана, и среди их владений числились заморские города, а среди их атрибутов - резные деревянные корабли, точь-в-точь похожие на тот, в котором приплыли чужеземцы.
Бредшо вылечил дочку графского управляющего, она спросила:
- Правда, что ты из Страны Великого Света, - и Бредшо поглядел вокруг и ответил:
- Да.
Ванвейлен не знал языка, на котором говорили в маленьком городе на другом берегу моря, однако за морем писали иероглифами, а в беспредельной стране с одинаковыми законами писали буквами. Ванвейлен видел: когда в том городе художник рисовал льва, он прорисовывал во льве скелет, печенку, и сердце, словно полагая, что главное в звере - не видимость, а суть. А на скалах Золотого Улья звери были нарисованы, как сумма своих частей. Художник полагал, что от перемены мест слагаемых эта сумма не меняется, и если ему не хватало места для львиных ушей, он рисовал эти уши на животе, а рентгеновских снимков, как на Западе, не рисовал никогда.
Стало быть, с каким-то из атрибутов империи - либо с одинаковостью, либо с беспредельностью, - дела с самого начала обстояли неважно. И докуда бы ни простиралась империя два века назад, - ее города превратились в поместья, ее государи умерли и не воскресли, Золотой Улей опустел, дикие пчелы жили в дупле.
Крестьяне почитали страну Великого Света. Крестьяне расписывали горшки теми же словами, которые употреблялись на скалах для докладов древним богам. Они не изменили ни буквы: однако, увы, изменилась грамматика, и то, что было настоящим временем, превратилось в сослагательное наклонение. Отчет о процветании стал молитвой о куске хлеба.
Был и еще один простой и общепринятый язык - язык оружия. Понять его было так же несложно, как выучить дорожные знаки, но научиться разговаривать сложнее, чем научиться водить машину. Ванвейлен, однако, рьяно взялся за дело.

Из дневника ванвейлена.

Сегодня граф показывал мне свои сокровище: стоит кладовая, темная, как местное население, а посереди сундуки. На стенке череп с вделанной в него жемчужиной. Я стал рыться в сундуке и вытащил книгу с серебряным павлином вместо обложки (за павлина она и попала в сокровищницу), и исписанную только с одной стороны. Я облизнулся, и граф тут же подарил мне книгу. Пока босс хвастался сундуками, мальчишка-раб все время норовил ткнуть факелом в соломенную стреху. Я не выдержал и спросил, не боится ли босс пожара? Босс надулся и спросил, что я хочу этим сказать, - каждую неделю он ходит любоваться своим добром, и еще ни разу стреху не подожгли. Я разозлился и сказал, что сегодня не подожгли, так завтра подожгут. Граф возразил, что это может случиться только от дурного сглаза, и вообще, чего это я пророчу дурные вещи? Ну вот, - толкуй тут противопожарную безопасность. Теперь, если что, меня же и назовут колдуном.
Я утащил книгу и решил писать на обратной стороне дневник. Что с той стороны - никто не знает. Неровные строчки - должно быть, божьи гимны. Бедная старая книга! Сначала ее держали в сундуке из-за серебряного павлина, а теперь варвар со звезд употребляет оборот на путевые заметки.
Когда мы шли обратно, мне все время казалось,что граф думает: а не спихнуть ли меня в одну из каменных дырок в полу? Он, наверно, и сейчас думает.

Мальчишку, который держал факел, послали на псарню пороть.

Время они считают приливами. Утренний прилив, дневной, вечерний и полночный. Еще говорят: "в час, когда женщины замешивают тесто".

Я спрашивал у графа об земле за Голубыми Горами, куда свалился бедняжка "Орион". Граф позвал певца, и тот спел мне песню. О чем песня, я не понял из-за крайней скудости своего словарного запаса. В конце все страшно возбудились и стали плясать. Сломали половицу.

Сегодня мне песню спели второй раз. Там было про двух братьев, которые завоевали земли империи до Голубых Гор и, не дожидаясь полной победы над империей, решили честно ее поделить. Дележка проистекала довольно остроумным образом. Один брат сказал: давай я поделю землю на две части, а ты выберешь, какая из них твоя. А если не хочешь, ты дели землю на две части, а я выберу, какая из них моя. Завоеватели были слабо сведущи в географии, и не знали, что земля за Голубыми Горами в пятьдесят раз больше, чем земля перед Голубыми Горами.
Думаю, при империи местному народу жилось лучше, потому что хуже, чем сейчас, ему житься не может.

Я кажется, начинаю понимать книгу. Это стихи и язык не очень изменился.

Сегодня на пиру слышал песню про страну Великого Света и прибывшего из нее путешественника. Навострил уши в ожидании географических сведений и услышал, как герой плыл через четыре моря и три острова, и там был остров, покрытый бесами, кричащими так, что один в великом шуме не слышал другого, и магнитный остров, который повыдергал все гвозди из обшивки корабля, и птичка, которая схватила корабль в когти и унесла его на гору из драгоценных камней, и я уже совсем перестал слушать, как вдруг подошел певец и потребовал от меня золота, потому что песня эта была сложена о моем путешествии!
Не могу сказать, что я страдаю от отсутствия информации об империи, но все это информация, видимо, того же рода, что информация о моем путешествии.

Позавчера вернулся Марбод: с ним было сорок дружинников и целая куча всякого добра. Они разделили добро и устроили пьянку почище, чем я видел однажды в Джерсийском космопорту. Теперь я понимаю, что значит "и благородные рыцари начали пировать". Марбод предложил мне ехать завтра с ним. Бредшо сказал, чтобы я этого не делал. Я послал Бредшо к черту.

У меня такое впечатление, что это совершенно статичная система. В ней ничего не может измениться. Главное, что придает ей стабильность - абсолютное военное превосходство знати над крестьянами и столь же абсолютное ее невежество.

Я отправился с Марбодом.
Мы плыли целый день и приплыли к какому-то городку. Жители городка залезли на стены и стали швырять в нас всякой утварью для убийства. Я решил, что нам конец. Марбод подогнал один из кораблей под самые стены, перекинул через поперечный брус у мачты канаты и вздернул на этих канатах лодку: в лодке сидели лучники. Они осыпали жителей стрелами, а потом перескочили на стены. Марбод был первым.
В жизни не думал, что шестьдесят человек могут взять город (без мезонных ракет). Марбод согнал все население на главную площадь и потребовал от них тысячу "ишевиков" выкупа. Население со слезами на глазах благодарило Марбода. Ишевики были принесены. Пятерым из тех, кто ловчее других швырялся в нас утварью для убийства, Марбод предложил быть его дружинниками. Пятеро исполнили танец восторга.
На оборотной странице моего дневника- стихи о белых гусях. Престарелый поэт империи вышел в сад и решил, что опять выпал запоздалый снег, присмотрелся, - а это прилетели весенние гуси.
Любовались на весенних гусей и долюбовались до Марбода Кукушонка.

Вчера приплыли к островку, оставили лодки и поехали по лесу (на лошадях, их возят с собой в лодках). Вдруг навстречу нам - молодец с вооруженной свитой. Молодец выехал вперед и Марбод выехал вперед. Молодец вытащил свой меч и Марбод вытащил своей меч. Молодец сказал, что его меч - лучше. Марбод выразил сомнение. Молодец сказал, что его меч лучше, и поэтому он хочет подарить этот меч Марбоду. Марбод сказал, что в таком случае он готов подарить свой меч молодцу.
Они поменялись мечами, и молодец присоединился к нам. Зовут молодца Лух Медведь.
Поехали на другой конец острова и разграбили там деревеньку. Над деревенькой торчит замок, хозяин которого отлучился по уважительной причине, - грабит другую деревеньку. Опять мы взяли рыбацкую деревеньку с помощью лодок, поднятых на мачту. Я спросил у Марбода, часть ли так делают, и он сказал, что он это первый придумал неделю назад.
Однако!
Опять была дикая пьянка.
На мою долю досталось много всякого добра.

Мы едем встречать торговцев из храма Шакуника, которые недавно повадились ходить в здешние края за черепахами, янтарем и мехами. Эти люди приходят с Востока, из-за Голубых Гор, то есть из страны Великого Света. Марбод сказал, что у торговцев я могу обменять доставшуюся мне добычу на множество удивительных вещей, которые производят в империи и которые нельзя добыть с помощью грабежа. Я ответил, что я сам хочу идти за Голубые Горы и обменять там меха и золото с большей прибылью.
Во взаимоотношениях Марбода и торговцев есть какая-то тонкость - я не понял, в чем дело, по безъязыкости.

Оказывается, Марбод знает стихи про белых гусей и невыпавший снег. У меня челюсть отвалилась от удивления так, что Лух сунул мне в рот дикую грушу. Я вынул грушу и стукнул ей Луха по уху. Меч Луха лежал далеко, и когда все кончилось, у меня была расцарапана рожа, а у Луха штаны обгорели в костре. Марбод ограничился замечанием, что мы проявили неуважение к древним стихам.

Марбод обнаглел, и кончилось это, как и должно было кончиться - плохо.
Мы явились к довольно большой усадьбе. Стены были деревянные, но стояли на таком большом насыпном холме, что их нельзя было поджечь. У дедушки владельца усадьбы и дедушки Марбода, кажется, были какие-то свои счеты по поводу какой-то местной русалки, или оленихи, которую один взял в жены, а другой - изнасиловал.
Вечером явился местный изменник и сказал, что знает старый подземный канал, по которому вода шла в усадьбу, когда на ее месте был город. Марбод спросил у изменника, нет ли при замке старой подземной пещеры с храмом, и тот ответил, что есть. Мы полезли в канал. Изменник был липовый. Нас поймали: Марбода, меня, и еще троих, которые были сразу за нами.
Нас привели в большой зал и там привязали к столбу. Нас обыскали. Из меня вытрясли несколько золотых монет и лазерный пистолет "эй-си", выкрашенный для маскировки желтой краской и разрисованной картинками по мотивам различных преданий. Монеты были тут же розданы присутствующим, пистолет был выброшен в очаг, как чужеземный талисман, видимо не принесший никакой пользы своему владельцу.
Марбод напомнил, что он, между прочим, королевский уполномоченный. Хозяин спросил, а что такое король, и тут между ними последовал диалог, в котором непонятные мне политические намеки были перемешаны с понятными, но совершенно непечатными словами. Потом хозяин показал на меня и спросил, с каких это пор Марбод таскает с собой колдуна? Я спросил, отчего это я колдун, и хозяин сказал: человек таскается за воинами, а дерется плохо, кто же он, как не колдун? После этого они стали обсуждать, что делать с нами, и слушать это было довольно-таки противно.
Потом хозяин велел отвести нас в подвал, потому что на нем, оказывается, есть зарок - не пытать людей в ночные часы. Нас троих отвели вниз, прикрепили цепью к обитому медью брусу, а потом вздернули брус к своду, и мы повисли, не касаясь земли, хотя никакой невесомости вокруг не было. Мы висели во внешней башни, и было слышно, как под стенами замка люди Марбода воют, как осиротевшие кошки.
Когда тюремщики ушли, Марбод раскачался, забрался ногами на балку и выдернул из гнезда цепь, за которую был привешен. Через час в камеру опрометчиво заглянул желавший полюбоваться на нас охранник. Марбод удушил его цепью, забрал ключи, спустил брус, на котором мы висели и выпустил нас. Мы втащили часового внутрь и заперлись. Марбод выломал прутья из окошка. Мы разодрали все, что на нас было, на длинные полосы и связали этими полосами цепи: получилась довольно длинная веревка. Мы спустились во двор и прошли к воротам. Марбод придушил часового и выпустил меня через этакую форточку в воротах, величиной с аварийный люк. Я спросил, не хватит ли на него сегодня, и он ответил, что не хочет, чтобы в Ламассе рассказывали, как Марбод Кукушонок голым утекал из замка. Он сказал, чтобы я шел к лагерю и привел обратно воинов, если меня не придушат по ошибке.
Когда мы пришли к воротам, они были открыты: человек двадцать из числа вражеских дружинников налезало на Эльсила, защищавшего ворота, а еще чуть поодаль человек шесть шуровало на лесенке в центральную залу. Мы покончили с ними. Когда мы вошли в залу, то увидели, что посереди залы, на столе, сидит голый Марбод и ест с меча утку. В зале было шестнадцать трупов, включая хозяина замка, и кишки висели на стенах. Люди Марбода присоединились к нему. Я отошел в сторонку и тихонько блевал себе там, пока меня не засмеяли.
Марбод сказал, что он, как королевский уполномоченный, забирает замок от его прежнего владельца за неблагодарность и передает его Луху Медведю. Все захохотали.

Марбод везде очень настойчиво справляется о подземных пещерах и заколдованных храмах, провалившихся под землю. Справляется - значит пытает.

Я стал доискиваться, в каких отношениях Марбод с королем, и вышло, что этой зимой Марбод был в наилучших отношениях с королем, а недавно они наговорили друг другу крупных слов. Причиной этому некая черная кобыла с белым пятном на заду, принадлежавшая королю, и человек по имени Арфарра-советник. Этот Арфарра, желая рассорить Марбода с королем, сказал Марбоду, что король на него сердит и что Марбод может в этом сам убедиться, попросив у короля черную кобылу, - король ему непременно откажет. Королю же Арфарра сказал, что Марбод совсем обнаглел и везде похваляется, что король отдаст ему любимую черную кобылу. Король пришел в ярость. Марбод, с подачи Арфарры, попросил кобылу, король, с подачи Арфарры, послал Марбода туда, куда не может довезти не только кобыла, но и транссолнечный звездолет класса "А+".
Марбод страшно сердит на Арфарру, и я не хотел бы быть на месте человека, на которого Марбод сердит. Этот Арфарра - родом из-за Голубых гор и сбежал от тамошних властей. Меня страшно занимает любое известие о людях из-за Голубых гор, - ведь именно туда упал наш корабль.
Марбод сказал про Арфарру:
- Это страшный колдун, и он хочет забрать себе всю власть в королевстве. У него самого души нет, но с ним бегает такая белая мангуста, - это и есть его душа.
Я не вытерпел:
- Слушайте, Марбод, вы тоже везде таскаетесь с кречетом на плече, вы же ведь не скажете, что это ваша душа?
- Почему же, - сказал Марбод, - это моя душа.
Вытащил из ножен меч и прибавил:
- И это моя душа. У человека много душ. А у вас в чем душа?
Гм... В чем у меня душа?

Мы встретились с нашими подопечными из храма Шакуника. Отец Адрамет, глава каравана, - сволочь страшная. Натравил Марбода на деревеньку, цены в которой его не устраивали. Марбод забрал у жителей меха и янтарь, но вместо того, чтобы продать их Адрамету, в припадке хвастовства сжег все на лужайке. Адрамет бегал вокруг костра и вопил, как радиационная сирена.
Вернулись обратно. Бредшо оглядел меня с головы до ног и спросил, понимаю ли я, что участвовал в разбойничьем походе. Я ответил, что мне было интересно. Мы поругались.
Бредшо сказал, что под старым городом есть пещера. По-видимому, это та самая пещера, которую ищет Марбод, и сдается мне, что в этом храме добра будет побольше, чем во всех ограбленных нами деревеньках, вместе взятых.

X X X

Итак, в начале весны храмовые торговцы явились в поместье, где жили остальные земляне, и начался торг.
Товарообмен был не так уж велик. Крестьяне чтили древний закон на скалах, по которому каждый маленький человек не имел права убивать более десяти черепах в год. Господа чтили закон, по которому большой человек получал от маленького не более трети добытых "мехов и костей".
Поэтому-то крестьяне, будучи людьми мирными и законопослушными, и судились с каждой лишней куницей. А дружинники, будучи людьми воинственными, но тоже законопослушными, добывали меха и кости в соседних деревнях.
Приехал с торговцами и сын хозяина, на пир и охоту собрались окрестные сеньоры. Младший Опоссум, только что пожалованный землей в королевском городе Ламассе, привез с собой в патриархальную глушь культуру двора: отец одобрил черноволосых рабов, доставшихся Младшему Опоссуму в зимнем походе, рубленные серебряные слитки и переливчатые ткани, но покачал головой при виде острозадых амфор с вином. В нем боролись инстинкты рачительного хозяина и расточительного сеньора.
- Отцы наши не глупей нас были, - сказал он, глядя на вино. - Разве просяная буза хуже?
Младший Опоссум возразил, что мир не стоит на месте, а движется вперед.
Ванвейлену Марбод нравился: ибо был высок, строен, голубоглаз и дьявольски красив. "Притом же без него нас бы передушили, как цыплят..."
Особенно, однако, нравилось то, что прошли времена предков, и славный рыцарь охранял торговый караван, а на шее, вместо зубов убитого противника, носил яшмовое ожерелье из страны Великого Света, и каждый камень был символом, а не частью покойника.
Марбоду Белому Кречету было три раза по восемь лет. Он был человек совсем иного покроя, нежели Шодом Опоссум не глава поместья, а главарь дружинников, не домосед, а путешественник и приобретатель: alias странствующий рыцарь.
Он был младшим сыном в древнем роду Белых Кречетов и раздавал дружинникам не земли, а золото и коней. Воины обожали его и требовали подарков, как крестьяне - дождя от идола.
На женщин Марбод производил такое же впечатление, как на воинов. В горнице дочь хозяина, Идрис, сказала служанке:
- Ах, как он красив. Боевой кафтан - красный с золотом, и с золотой кистью у шва, рукоять меча перевита каменьями, кружева оплечья - как перья белого кречета, а поверх кафтана - ферязь с соболиной опушкой!
За вечерней трапезой певец сравнил Марбода с древними героями, зачатыми в горне и рожденными в булатной чешуе, которые считали позором добыть трудом то, что можно добыть разбоем, и бесчестьем - не раздать или не проиграть добытого.
Ванвейлен полюбопытствовал: неужели слава, да имена убитых - единственное имущество Марбода?
Третий Опоссум вздохнул.
- Женское проклятие, - сказал он. - Два года назад его сестра опозорила род. Он убил на поединке любовника, а потом зарубил и ее саму...
Бредшо услышал и раскричался так, что его одернули:
- Слушай, это твоя сестра или сестра Кукушонка?
Хозяйский сын, однако, сказал:
- Чужестранец прав. Что тут хорошего? Осквернил железо, отдал его во власть покойнице. Та наколдовала: быть мечу как бочке в аду, брать, да не наполняться.
Монах-шакуник слушал разговор, улыбаясь одними глазами. Для него сродство меча и адской бочки явно не требовало для подтверждения акта колдовства.
- Марбод Кукушонок, - сказал он, - был бы весьма богат, если бы не тратил все, что стяжал мечом, на судебные штрафы. Последний вергельд за него заплатил храм: триста ишевиков за Ферла Зимородка.
- Шестьсот ишевиков, - удивился один из соседей. - Ферл был королевским конюшим. И зарубил его Марбод прямо на глазах короля.
- Шестьсот, - согласился монах. - Храм заплатил триста, и еще Марбод Кукушонок отдал одного из своих белых кречетов.

X X X

Храмовые торговцы продавали не вещи, а узоры. Люди в деревне покупали узоры на стеклянных бусах и лаковых браслетах. Люди в замке покупали узоры на мечах, швырковых топорах, щитовых бляхах, коврах и шелковых тканях.
Ванвейлен не мог не признать, что его умозаключения об упадке ремесел и искусств были несколько преувеличены. Никто в поместье не плел таких кружев и не ткал таких ковров. Камни торговцев-шакуников были огранены много искусней, а клинки были прочней и надежней, нежели в покинутом заморском городе.
Как и подобает представителям культуры более развитой, монахи-шакуники не только скупали меха и черепашьи щитки, но несли в массы передовое представление о мироздании.
Ванвейлен сошел на широкий двор под родовой дуб, где глава каравана, отец Адрамет, объяснял дружинникам, что на том свете человек не так живет, как на этом, как то раньше считали глупые воины. Вовсе нет. На том свете от человек остается только душа, а от вещей - изображение.
Из этого следовало, что раньше, например, чтобы человек имел на том свете коня, надо было коня положить в могилу. Теперь же было достаточно положить изображение коня - одно, два, три, тысячу - и иметь на том свете табун крылатых лошадей.
Новые времена - времена головокружительного, хотя и посмертного, обогащения! Дружинники кивали и раскупали пластины с крылатыми конями и костяные жертвенные деньги.
Отец Адрамет и другие смело входили в крестьянские дома. В домах над очагами сушились шкуры. Шкуры дубились оленьим пометом и порченой рыбьей икрой, но отца Адрамета, в господском кафтане или шелковом зеленоватом паллии, затканном по подолу ветвями и травами, материальная обстановка смущала так же мало, как оборванных проповедников ржаного королька.
Отец Адрамет объяснял молодому охотнику-крестьянину:
- Три часа ловишь куницу, два часа наказываешь дротик за то, что он ее поймал, чтобы душа куницы не подумала на тебя плохого. А теперь, - продолжал монах, возьми этот железный наконечник: на нем с самого начала признано: "Это я тебя поймал", и двух часов на оправдание не нужно.
Крестьянский сын глядел на дротик, как на невесту, мать его неодобрительно вздыхала: хитрый монах достал дротик после того, как было выменяно все необходимое для дочкиной свадьбы. Получалось, что дротик надо менять в счет будущего лета. И уже не раз так бывало с этими монахами, что влезешь в долги из-за бус и дротиков, а потом надо продавать, чтобы расплатиться, сына или дочь.
- Железо - господская вещь, - сказала женщина.
- Да, господская, - с вызовом заявил сын. - Такой дротик купить, все равно что найти хорошего господина: ни по каким куньим судам таскаться не нужно, береги время и наживай добро.
И выменял три штуки.
Ванвейлен, присутствовавший при этой сцене, осклабился и смолчал: он не бог, всех не выкупишь.
Да впрочем, глава каравана, отец Адрамет, и с богами умел поспорить. Что ему законы на скалах: у него и на законы была управа в виде комментариев. Ему-то, истинному жителю страны Великого Света, был известен тайный смысл имен, он доказывал: законы на скале ограничивают не число добытых панцирей, а число убитых черепах. И очень умно делают. Потому что в древности панцирь над огнем снимали не с убитой, а с живой черепахи. Потом черепаху отпускали наращивать второй панцирь, - и закон был соблюден, и равновесие в природе не нарушено.
Через три дня отец Адрамет навестил корабль в сопровождении Марбода Кукушонка. При виде золота глаза его засветились страшным волчьим блеском. Он оглядел хозяйственную утварь на стенах и равнодушно сказал:
- С тех пор, как государь отвратил свой взор от заморских краев, там немногому научились.
- А это что? - вдруг удивился он. - Обряд какой?
Ванвейлен осклабился:
- Нет, это черепаха. Я ее третьего дня поймал для проверки и снял, с живой, панцирь. И она, представьте, нового не нарастила, а сдохла...
Марбод Кукушонок расхохотался и хлопнул Ванвейлена по плечу.
Монах продал заморским торговцам несколько восхитивших их безделушек и объяснил, как проехать морем в королевский город Ламассу.
- Я слыхал, - сказал Ванвейлен, - там через два месяца будет весенняя ярмарка. Много ли я выручу на ней за шкуры?
Ванвейлену досталась довольно большая добыча, причитавшаяся участнику Марбодова похода.
Монах удивился.
- Какая ярмарка? Ярмарка - это для простонародья. Есть еще в Ламассе купеческий цех, - но они чужого торговца со свету сживут, если у него нет покровителей. Есть еще знатные люди. Но знать норовит чужакам не платить. Торговля ведь выгода бесчестная, не то что выгода от похода или от игры в кости... Я вам дам письмо в храм Шакуника. Бог у вас все купит по самой справедливой цене, и шкуры, и золото, и продаст все, что вам надо. Храм Шакуника много значит теперь в стране. Наш монах, господин Арфарра, главный королевский чародей и советник. Это он строит Ламассу заново.
"Арфарра, Арфарра, - завертелось в голове Ванвейлена, - а, это та сволочь, которая поссорила Марбода с королем".
- Я, - сказал Ванвейлен, - не собираюсь ничего покупать в Ламассе. Я хочу ехать в империю. Там ваши шелка выйдут мне дешевле.
- Это очень трудно, - попасть в империю.
- Да-да, она окружена стеклянными горами и огненными реками. Однако Западные Острова тоже, согласно местной географии, окружены огненными реками, и, как видите, я сюда прибыл.
Колючие глазки монаха так и вознились в дикаря с Западных Островов. О-го-го, любопытный нынче пошел дикарь, вольнодумный...
- О нет, - сказал, помолчав, монах, - империя окружена не огненными реками, а всего лишь таможнями. И, к слову сказать, наш храм и лично господин Даттам имеют монополию на ввоз в нее золота.
- Мо-но-по-лия, - весело изумился Ванвейлен, - да что вы мне голову морочите? Здесь у кого меч в руках - у того и монополия...
Монах усмехнулся.
- Здесь - да. В империи совсем другие условия, чем здесь. Или вы не слышали песен в замках и рассказов в селах?
Ванвейлен молча поигрывал кошельком, - шитым подарком монаха. Кошелек изображал страну Великого Света: Шелковые ветви, золотая черепаха, мед праведности и Серединный Океан. Витиеватая надпись напоминала надписи на скалах и уверяла, что одинаковые золотые обитатели кошелька будут усердно трудиться для хозяина улья. Пожелание одинаковости было явно нелишним. Здешние монеты редко бывали одного веса: их нещадно портили и опиливали. Полновесные - зарывали в землю.
Ах ты консалтинговый агент! Много тут охотников меня просвещать за мои же деньги!
- Ах совсем другие условия? - сказал Ванвейлен. - Вы не можете мне объяснить, как в стране, завоеванной теми же, что и здесь, аломами, образовались совершенно другие условия? Сдается мне, что эти условия придумал ваш язык, чтобы заработать, не сходя с места, большую комиссию на моем золоте.
Тут Ванвейлен случайно глянул на Марбода Кукушонка и вздрогнул. Тот разглядывал улей-кошелек в руках заморского торговца, и на красивом его лице на миг мелькнуло такое выражение, что, будь Кукушонок колдуном, все молоко в округе, несомненно, в этот миг бы скисло.
- Страна Великого Света непохожа на здешние места, - надменно сказал торговец, - законы ее вечны и нерушимы, и по приказу нашего государя распускаются цветы и птицы начинают нести яйца...
- И золотые пчелы живут в хрустальном дереве?
- Яшмовом дереве, - поправил монах.
- И нет в ней ни бедных, ни богатых, ни воров, ни торговцев?
Храмовый торговец кивнул еще раз.

Вернувшись с корабля, отец Адрамет долго и неторопливо размышлял. Как и все торговцы храма, он совмещал обязанности купца и шпиона. Ничего не укрывалось от его глаза: ни растущее недовольство здешней дикой знати политикой далекого короля, ни рост разбоев на дорогах, ни бродячие проповедники, ни... ни вот этот странный варвар Ванвейлен: какой это дикарь не верит в Страну Великого Света? а потом, что это за шуточки с черепахой? Он что, варвар или ученый из Храма, чтобы проверять сказанное на опыте? И отец Адрамет сел за письмо господину Даттаму.

X X X

Когда монах ушел, Марбод и Ванвейлен сошли на землю, нашли хороший лужок, и там Марбод стал показывать Ванвейлену прием под названием "сойка стоит на хвосте" и множество иных, столь же полезных. Кукушонок очень обхаживал заморского гостя.
- А кто такой этот Даттам, без которого нельзя ввозить в империю золото? - спросил Ванвейлен.
- Королевский побратим, - сказал Кукушонок, - он и его дядя долго воевали с императором Великого Света, и в конце концов император сделал его дядю наместником.
Сбросил короткий, шитый малиновым шелком плащ, и добавил:
- Две свиньи на наши желуди, - Даттам и Арфарра, один торговец, а другой и вовсе колдун.
И завертел мечом, не допуская дальнейших разговоров.

X X X

Следующим утром Ванвейлен поехал к скале закона полюбоваться на каменных Больших Людей. Подъехал: у скалы во внеурочный час стояла фигурка в плаще, шитом облаками и листьями: Марбод Кукушонок мерялся с каменными предками. "А что, - подумал Ванвейлен, - у Больших Людей та же жизнь, - едят, справляют обряды, охотятся, развлекаются..."
Ванвейлен поглядел туда, куда глядел Марбод, и увидел, что тот смотрит на место, где два больших человека сидят за игровым столиком из ста полей с прихотливыми фигурками. Этой игры, среди игр в охоты и пиры, в кости и карты, он в замке не видел. И сердце Ванвейлена, - а он был хорошим шахматистом - заныло.
Ванвейлен справился у Кукушонка об игре и правилах.
- Я правил не знаю, - мрачно ответил Кукушонок, - а вот советник Арфарра при королевском дворе, страшный охотник до "ста полей".



далее: Глава ТРЕТЬЯ, в которой повествуется о родословной Белых Кречетов и о зимних походах короля. >>
назад: Глава ПЕРВАЯ, в которой не происходит ничего, кроме катастрофы. <<

Юлия Латынина. Сто полей
   Глава ПЕРВАЯ, в которой не происходит ничего, кроме катастрофы.
   Глава ВТОРАЯ, в которой оказывается, что Страна Великого Света лежит и на востоке, и на западе, и на севере, и на юге, однако непременно по ту сторону горизонта.
   Глава ТРЕТЬЯ, в которой повествуется о родословной Белых Кречетов и о зимних походах короля.
   Глава ЧЕТВЕРТАЯ, в которой рассказывается о том, как послушник Неревен рассердил бога в желтой парчовой куртке.
   Глава ПЯТАЯ, в которой повествуется о том, как сестра короля глядела на Марбода Кукушонка, а послушник Неревен глядел на свои башмаки; а так же о том, как советник Арфарра очистил дворец от нежити
   Глава ШЕСТАЯ, в в которой король беседует с богами, а Арфарра-советник рассказывает, отчего погибла империя.
   Глава СЕДЬМАЯ, в которой короля сравнивают с солнцем, ибо мир заледенеет и обварится, если солнце будет ходить над миром не так, как ему предписано.
   Глава ВОСЬМАЯ, в которой Марбод Кукушонок размышляет о красоте, от которой падают царства, а проповедник ржаных корольков расправляется с ложным богом.
   Глава ДЕВЯТАЯ, в которой король гадает на постороннем.
   Глава ДЕСЯТАЯ, в которой Марбод Кукушонок получает по заслугам.
   Глава ОДИННАДЦАТАЯ, в которой рассказывается, как советник Ванвейлен обнаружил преступника, покушавшегося на его корабль.
   Глава ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой рассказывается, как господин Даттам кинул Сайласа Бредшо на триста тысяч ишевиков.
   Глава ТРИНАДЦАТАЯ, повествующая о том, как обвинителя Ойвена искупали в луже, а королевна Айлиль влюбилась в портрет.
   Глава ПЕРВАЯ, где повествуется о том, как контрабандист Клиса испугался бочки, проехавшей в небесах.
   Глава ВТОРАЯ, где рассказывается о событиях, произошедших на самой границе ойкумены, где даже время течет по-другому, нежели в центре, и один день службы считается за три.
   Глава ТРЕТЬЯ, в которой контрабандист Клиса крадет говорящий клубочек, а Сайлас Бредшо попадается "парчовым курткам".
   Глава ПЯТАЯ, повествующая о том, как араван Арфарра в последний раз в этой истории сыграл в "сто полей"; и о боге воскресающем и умирающем, по имени Государство.