Глава ПЯТАЯ, в которой повествуется о том, как сестра короля глядела на Марбода Кукушонка, а послушник Неревен глядел на свои башмаки; а так же о том, как советник Арфарра очистил дворец от нежити




Арфарра пошел в королевские покои, и на повороте лестницы к нему подошел Хаммар Кобчик, начальник тайной стражи, недавно учрежденной королем. Неревен глянул вниз, во двор: церемония уже начиналась, люди копали грязь и клали туда решетчатые башенки для заточения нежити, а над башенками потом плясали девушки в синем, зеленом, красном и серебряном, а иногда без синего, зеленого, красного и серебряного. Неревен засмотрелся на девушек и сердце его сильно забилось, а когда он повернулся, услышал, как Арфарра говорит:
- А все же я бы его просто арестовал. Много народу - много случайностей.
Арфарра улыбнулся и сказал:
- От случайностей зависит лишь победа, а непоражение - дело ваших рук. - Помолчал и добавил: - Вы, однако, арестуете чужеземца: этого Ванвейлена. Пусть расскажет, на что его склонял Марбод Кукушонок.
Потом Арфарра поднялся в королевские покои. Стены, перестроенные советником, были покрыты узором из листьев винограда, а в промежутках между листьями были размещены с величайшим искусством птицы и звери. Пол был усыпан для церемонии четырьмя видами злаков и пятым - бобом, и много бобов было раздавлено. Горячая вода булькала под полом и гнала сырость.
- А что осталось, прогонит сегодняшняя церемония, - проговорил король, потирая руки и пританцовывая, по обычаю варваров.
Многие нахмурились, потому что варвары были просто помешаны на правах собственности. Очистительные обряды были собственностью рода Ятунов. Так что, возглавляя церемонию, Арфарра разевал рот на чужое имущество. Короли потому и не жили в ламасском дворце, что старые женщины из рода Кречетов на церемонии всегда так произносили заклятье, чтоб пощадить и не прогнать своих предков. Сегодня, конечно, ни один из Ятунов не явился на церемонию, не считая Марбода Кукушонка. Этого позвал сам Даттам, чтобы помирить с Арфаррой, и ходили слухи, что Кукушонок сам об этом просил, однако Кукушонок на то и Кукушонок в родовом гнезде.
Король почтительно прощался с Арфаррой:
- Мне сказали, вы выбрали себе покои слуг. Зачем?
- Все мы - слуги короля, - ответил Арфарра.
Королевский советник отправился в свои покои по широкой наружной галерее, но на полпути загляделся на город.
Свита у Арфарры была небольшая: несколько послушников, Неревен и еще эконом Шавия, лицо как вареная тыква, глаза куричьи, приехал с Даттамом из ойкумены. Неревену этот эконом ужасно не нравился: чего крутится...
Неревен вытянул голову, выглядывая из-за плеча учителя.
Утренний туман сошел, с холма бывшей управы было видно все целиком: замок, мертвый город, Козью гавань, нижний город, складки береговых скал. Когда-то Козья гавань разрезала город посредине: изначальный здешний грех, непростительная уступка морю.
Сейчас на южной стороне гавани качались рыбачьи лодки, увеселительные баржи, и в глубине - корабль заморских торговцев. Нижний город на южной стороне гавани ссохся, как виноградина на солнце, но уцелел. Крыши наползли друг на друга. Садов не было. Стены снаружи защищали город от господ, а стены внутри кварталов - от воров и грабителей.
Верхний город, на северной стороне гавани, с управами, храмами и садами, пропал.
Он, впрочем, оживал весной, как поле, когда крестьяне собирались на ярмарку, а войско - на Весенний Совет. Верхний город у варваров жил не в пространстве, а во времени, а Дворец и вовсе не имел своего места, а бродил по всей стране на ста повозках и тысяче лошадей.
Из старых храмов уцелел только храм Золотого Государя. Между ним и управой лежала бывшая указная площадь, превращенная в ярмарочную. На ней рабы обкашивали траву, и торговая палатка уже уцепилась за корешок от столба для объявлений.
Неревен ведь давеча соврал варварам: король Ятун хоть и поклялся не оставить в городе ни одной живой мангусты, но, пораженный красотой города, велел исполнить приказ буквально. Мангуст - истребить, а зданий не трогать. Но разве можно было спасти Ламассу в заколдованном мире, где чиновники оборотились сеньорами, а каналы - рвами? Одно наводнение, потом второе. Сеньоры строили башни из обломков управ, а, отправляясь на войну, разрушали их, чтоб доказать преданность господину. А чужие дома убивали из кровной мести, и еще пользовались ими вместо факелов в ночных сражениях.
Еще бывало: дома разрушали, чтоб избегнуть суда. По городскому закону вызов в суд должен быть вручен непременно "в собственном жилище".
Правда, теперь, когда король объявил свободу всем желающим селиться в Ламассе, предместья разрослись необычайно. Селились всякие, съезжались со всей страны и ото всех кланов, называли себя на тысяче наречий: горожане, бюргеры, буржуа, граждане.
- А правду говорят, - робко сказал Неревен, - что наместник Ламассы, перед тем, как отравиться, бросил в реку казенную печать и заклял город: быть городу пусту, и грызться вам меж собой, как собаки, - пока не выловят яшмовой печати из Козьей реки?
- Это последний государь Ятун бросил, - тихо удивился молоденький послушник-алом. И не печать, а меч "Лунный путь". Вонзил себе в горло и прыгнул с коня прямо в реку. А последний наместник как раз поклялся Ятунам в верности и положил начало славному роду Чибисов...
А эконом Шавия, приехавший с Даттамом из ойкумены, потык ал пальцем вниз и сказал:
- Проклятый мир, а имя проклятию - частная собственность. Правда, господин Арфарра?
Арфарра, бывший чиновник империи, посмотрел на него, усмехаясь.
- О да, - сказал он, - разумеется. Имя проклятию - частная собственность. Частная собственность на налоги, правосудие, и на войско.
Кивнул бывшим в его свите горожанам и ушел с галлереи.

X X X

Меж тем, как Арфарра беседовал с экономом Шавией, Марбод Кукушонок, пригнувшись, спустился вслед за монахом по винтовой лестинце в спальню Даттама. На молодом рыцаре был белый, шитый алыми цветами плащ и высокие сапоги с красными каблуками.
Даттам сидел перед зеркалом, и высокий сутулый монах укутывал его волосы в золотую сетку. Марбод вгляделся с опаской: Даттам был еще худший колдун, чем Арфарра, и кто знает, какие бесы сидят вон в том плоском ларчике, который стоит на туалетном столике.
Даттам раскрыл ларчик и вынул из него перстень с крупным бериллом, отделанный в стиле "летящей цапли".
- Ну вот, мой друг, Арфарра готов помириться с вами и вновь пригласить вас в дружину, - проговорил Даттам, надевая перстень на палец.
- Сколько вам это стоило?
- Пустяки, - проговорил Даттам, - чего не сделаешь ради друзей. К тому же и вас просят о кое-чем: отозвать петицию Золотого Улья.
- Помилуйте, господин Даттам, - усмехнулся Марбод, - петиция знати - это не королевский указ. Не я ее сочинил, не мне ее и отзывать.
Даттам, поморщившись, снял перстень в стиле "летящей цапли" и надел другой, "розовик".
- Но Арфарра только на этом условии был согласен мириться с тобой.
- Ба! - рассмеялся Марбод, - сдается мне, что он только и дожидается, чтобы я попросил отозвать петицию. Он выставит меня негодяем перед знатными людьми, а потом найдет предлог вышвырнуть из королевской свиты! Разве не то же он проделал с Шоном Забиякой?
- Или ты не веришь в мои гарантии? - спросил Даттам.
- Тебе-то я верю, а что это такого сделал Арфарра, чтобы я ему верил? Этот пес натравливает простонародье на господ, одевает лавочников в шелк и бархат, хочет сделать у нас, как в империи!
- У него ничего не выйдет, - сказал Даттам.
- Почему это? - подозрительно осведомился Марбод.
- Потому что у вас поля орошают дожди, а не каналы.
- При чем здесь дожди? - искренне изумился Марбод.
- При том, друг мой, что если поля орошают каналами, то нужны чиновники, чтобы следить за ними и их проектировать, и без чиновников такая страна погибнет от засухи и недорода. А у вас поля орошают дожди, и вам чиновники совершенно не нужны, вам достаточно шаманов и рыцарей.
- Э-э! - сказал Марбод, - так дело не пойдет! Это ты хочешь сказать, Даттам, что если бы я жил по ту сторону гор, так я бы сейчас служил в управе, а не скакал на коне? Вздор! Дело не в каналах, а в душе народа, и каждому, кто попробует превратить алома в раба, придется сначала держать ответ перед моим мечом!
- Я боюсь, - улыбнулся Даттам, - что аломов уже превратили в рабов. Ведь аломы пришли в эту землю свободными, а теперь девяносто аломов из ста ходят в рабах у знати. В твоих рабах, Марбод. И вот Арфарре очень хочется их освободить.
- Ты как будто не заодно с ним, торговец! А ведь это ты притащил сюда эту колодку на наши шеи!
Тут откуда-то сверху раздался мелодичный свист. Марбод вздрогнул, а Даттам стукнул в тарелочку. Дверь кабинета раскрылась, и на ее пороге возник храмовый монах с бумагами на подносике.
- Скоро солнце покажется у пятой черты, - известил он, - До начала церемонии осталось пятнадцать минут.
Было слышно, как за дверьми поют серебряные раковины, и крик их походил на крик испуганных цапель.
Даттам обернулся, чтобы попрощаться с Марбодом: но бывший королевский дружинник уже исчез. "Что-то он затеял?" - мелькнуло в голове Даттама.
А Марбод, выйдя на балкон, обхватил руками резной столб и задумался. Слова Даттама о дождях и каналах поразили его. Вот этим-то и пугали люди империи: уменьем сказать такое, от чего дворянская честь превращалась в труху, - в производное от природных условий! А ведь он, Марбод, был в империи, и, точно, видел каналы: так почему же он сам о них не подумал? Неужели, если бы он, Марбод, жил по другую сторону гор, он бы сейчас кормился не мечом, а докладными?
Или помириться? Действительно помириться? Ни-ког-да. Никогда человек с мангустой не посмеет безнаказанно провести церемонию, принадлежащую роду кречета!
Кто-то тронул Марбода за плечо. Марбод обернулся: перед ним стоял Гин, его вольноотпущенник, торговец птицами.
- Так как, господин, - искательно спросил Гин, заглядывая в лицо рыцарю. Веснушчатая рожа его запотела от страха, как чашка - от холодного вина.
- Я тебе где сказал стоять? - усмехнулся Марбод. - Вон там и стой. И помни, что кто не исполнит приказа господина, тот в следующей жизни родится лягушкой.
Было хорошо видно, что Гин это помнил. И ему не хотелось родиться в будущей жизни лягушкой, хотя у лягушек не было господ и рабов.

X X X

В кабинете Арфарры толпились монахи и верные. Верные, которые из аломов, уже приплясывали, снаружи стоял сильный крик. Эконом Шавия закрутился возле учителя, искательно глядя в лицо:
- Будьте осторожны, - лепетал он. - Там, внизу, у каждого оружие. Здесь ведь как? Если убили, так и неправ. Божий суд, особенно на глазах у короля. Отчего зимой Марбод Белый Кречет зарубил Ферла Зимородка прямо у ступеней трона?
Арфарра погладил мангусту и сказал:
- Меня бы давно убили, да только мертвый колдун сильнее живого. Нет, сегодня убьют другого.
Шавия затрясся, как корзинка, в которой веют рис:
- Кого?
Арфарра, не отвечая, выпустил мангусту из рук. Умный зверек побежал вниз, в серединную залу.

X X X

В серединной зале Неревен недолго выбирал, за кем ему ходить, за чужеземцами или Даттамом. Он видел, что Даттам идет на женскую половину, и прилепился к нему, как минога.
Там уже сидел эконом Шавия. Даттам поцеловал подол старой женщины, вдовствующей королевы, и попросил принять его после молебна.
Королевская сестра, прекрасная Айлиль, увидела Неревена и велела ему явиться завтра вечером и лютню с собой взять. Тут Неревен улыбнулся, впервые за два дня, и небо ему стало мило и земля хороша.
Серединную залу после штурма замка восстанавливали три раза, и все три раза не могли свести купол. Теперь зала была почти такой же, как в настоящих управах, и небо на куполе было настоящее, а не голубое, видимое: яшма, серебро, каменная кисея; чертоги Ста Полей, Облачная Зала. Колонны Облачной залы были яблонями Небесного Сада. Сад был также Океаном, а края у Океана заворачивались, как у шелкового свитка с указом, и люди видели все мироздание целиком и тут же видели, что оно безгранично.
Неревен сам помогал расписывать купол, и один раз, казалось, потонул в Небесном Океане, но ухватился за ветку в Саду и выплыл.
Неревен подумал, что учитель никогда в Небесном Океане не утонет, потому что купол он приказал расписывать по традиции, а сам считал, что небо - черное, безумное и пустое, и боги перед числами бессильнее, чем перед шаманами... Неревен подумал, что Сад и Океан живут дружно, как при Иршахчане крестьяне, связанные порукой, и не мешают друг другу, и умножение символов способствует полноте толкования, потому что каждый значит не себя, а что-то иное. Числа, однако, ничего, кроме себя, не значат и сражаются за место в уме, как сеньоры, растаскивают мироздание на части: "Я прав!" - "Нет, я прав!" Нехороший мир.
Пол был разделен на сто полей, и у стен из сочленений плит к потолку поднимались мраморные полуколонны, а в промежутках полуколонн - зеркала, увенчанные этакой разбросанной листвой. Неревен всегда завидовал зеркалам за умение рисовать, а сейчас глядел через них за людьми.
Людей в зале было, как мальков в верше. Знатные были одеты пестро, а горожане в черных костюмах. Неревен прислушался: знатные возбужденно шушукались. Откуда-то пошел слух, что господин Даттам уговорил Арфарру-советника примириться с Кукушонком. Добрый знак, - значит, господин Даттам сильнее беженца из империи, а знать, видать, сильнее Даттама, что он на ее стороне!
Арфарра спускался вслед за королем, в золотом паллии, за его спиной несли треножники в форме крыльев, из треножников шел голубой дым, перед Арфаррой бежала белая мангуста.
Горожане закричали, увидев Арфарру, а одному из горожан сел на плечи щекотунчик, и тот заплясал совсем хорошо. Неревену тоже хотелось поглядеть щекотунчика, однако учитель велел ему смотреть за всеми приглашенными, особенно за Марбодом Кукушонком, а для этого нужны совсем другие глаза, чем те, которыми видят щекотунчиков.
Соседи горожанина, однако, щекотунчика увидели и засуетились руками и ногами.
Неревен заметил, что чужеземцы, Ванвейлен и Бредшо, не суетились ничуть, а брезгливо, как Даттам, поджимали губы. Многие на них оборачивались. Тут за спинами чужеземцев подошли и встали четыре стражника в зеленых с серебром кафтанах, с красными пальмовыми луками и секирами за поясом. В руках они держали короткие стрелы-громотушки. На стрелах было королевское оперение, белое с двумя черными перьями, такие стрелы страшно визжали в воздухе, распугивая духов, а еще их можно было использовать вместо кинжалов.
Надо сказать, что стражники тоже слегка подскакивали.
Итак, Неревен смотрел на Кукушонка и на всех остальных, а королевская сестра глядела только на Кукушонка.
- Ах, как он красив, - сказала она. - Кафтан на нем белее снега, ворот оплетен серебряным шнуром с жемчугами, и в распахнутом плаще видны жемчужные грозди на подоле. Даже Белый Эльсил рядом с ним - как луна рядом с солнцем и мне жалко, что этот малиновый плащ скрывает его стан и меч Остролист, так что мне не виден цвет сапог, видно только, что каблуки красные и высокие.
Неревен покраснел и поглядел на свои башмаки: на них-то были не высокие каблуки, чтоб удобнее вдевать ногу в стремя, а высокие подошвы, чтоб сподручней ступать по грязи...
Неревен глядел на свои башмаки и ничего не видел сквозь слезы, и думал: "Неужели она любит Кукушонка?" И решил, что не любит, потому что совсем не ревнует к Белому Эльсилу. Это, вообще, удивительно, что такие вещи здесь не оскорбляли ни богов, ни людей. А в империи такие вещи оскорблялют богов страшно, потому что когда государь Иршахчан восстанавливал справедливость, стоило одного боевого друга казнить за непочтительность, как другой непременно покушался на государя, и стало ясно, что такая вещь противоестественна.
Размышления его прервал общий крик: Неревен очнулся и увидел в зеркале: белая мангуста мечется по яшмовому квадрату, а над ней, неизвестно откуда, белый кречет. Вцепился в загривок, замотал головой, мангуста закричала и забила лапкой, - а родовая птица Белых Кречетов уже летела вверх, вверх, в Облачную Залу. Щекотунчик совсем насел на горожанина, тот сомлел и свалился вниз. Все оцепенели. Чужеземец, Ванвейлен, обернулся, выхватил у стражника за спиной лук, наложил стрелу и выстрелил. Стрела заорала диким голосом, заспешила за кречетом, кречет нанизался на нее и упал.
Не так трудно было подстрелить птицу; кто, однако, будет ввязываться в божьи распри?
Мангуста на полу затихла и вывалила язычок наружу. Все немножко окаменели. Паж протянул стрелу с убитой птицей королю.
- Кто стрелял? - спросил король.
Чужеземец, Ванвейлен, вышел к королю, стал перед ним на одно колено. Под мышкой у него все еще торчал красный лаковый лук стражника.
- Как же ты не побоялся? - спросил король Алом с восхищением.
Чужеземец улыбнулся нагло:
- Я решил, что если это божий вестник, с ним все равно ничего не случится, а если кречета науськал человек - боги не попустят, чтобы он улетел живым.
Король улыбнулся.
- Это ваш корабль, - сказал он, - пришел из Западной Земли? Я приму вас завтра в полдень.
Король снял с правой руки золотое запястье, чужеземец поклонился и принял подарок.
Арфарра стоял рядом с королем, в золотом паллии и накидке из перьев, и лицо его было совершенно бесстрастно. Он только чуть повернул голову к Хаммару Кобчику и сложил руку на руку: "Не надо".
И тут Марбод вышел вперед и сказал:
- Дрянь из-за моря! Кто ты такой, чтобы вмешиваться в распри богов?
Даттам тихо охнул, - теперь о примирении не могло быть и речи.
А чужеземец поднял убитого кречета за лапку и сказал:
- Ваше величество! Разрешите, я скормлю этого волосатого бога своей кошке?
Двое товарищей схватили побелевшего Марбода, а тот стал пускать пузыри и рыть сапогом пол.
- А чужеземец, - сказала рядом прекрасная Айлиль, - тоже достойно одет и отважен. Если бы он промахнулся на глазах короля, - что б ему оставалось, как не покончить с собой от стыда?
Сердце у Неревена застучало, как тогда, когда он глядел на башмаки. "Святотатец он, вот кто! Чужие боги ему не страшны, зато он понял, что учитель - первый человек в королевстве, и решил оказать ему услугу."
- Давеча, - сказал Неревен вслух, - городской совет обидел его товары. А потом его надоумили искать защиты у короля. Вот алчность и сделала торговца храбрым!
- Ах, нет, - возразила королевская дочь. - Никакие эти люди не торговцы. И держится он свободно, и стреляет дивно.
Эконом Шавия оправил паллий и сказал:
- И сами они торговцы, и страна у них - страна торговцев. Выборный от ювелирного цеха назначил ему цену за камни ниже, чем вода в пересохшем колодце, и пригрозил арестовать судно, если он будет торговать камнями помимо цеха. Если б вы видели, прекрасная госпожа, как он обиделся! Выборный ему говорит: "Ламасса - свободный торговый город, вы здесь не в империи, где всякий чиновник цехом помыкает, у нас цех сам следит за справедливой ценой". А тот в ответ: "А у нас, говорит, в городе есть такое место, где сходятся покупатели и продавцы, так что на одного продавца - сто покупателей, и на одного покупателя - сто продавцов. И тогда товар назначает себе цену сам, без чиновников и выборных. Вот такая цена, говорит, - справедливая... И если бы вы видели, госпожа, как гордо он говорил и как всем кругом было неловко.
Глаза королевской дочери потухли, и она уже не так внимательно глядела на чужеземца.
- Однако, - сказала она, - я тоже хочу видеть его завтра у себя.

- Да, забавно он говорил, - механически сказал Даттам. - И притом заметьте, госпожа, если утром в таком месте купить по низкой цене, а вечером продать по высокой... Или заплатить за товар, которого еще нет, а который будет через три месяца, когда цена не него возрастет. Деньги в таком месте можно делать прямо из воздуха. Кто ж такое допустит...
По правде говоря, Даттаму было сейчас не до торговли, но он изо всех сил старался показать, что происшедшее его не расстроило.
- Вот-вот... - поддакнул эконом Шавия. - И причем же тут справедливая цена? Разве количество труда, вложенного в вещь, через три месяца изменится?
Меж тем не все в зале были так спокойны, как женщины за занавеской и люди из империи. Горожане плакали над убитой мангустой, потому что она была удачей Арфарры, а многие в пестром усмехались.
Арфарра подобрал мангусту на руки и подошел с ней к алтарю. Монахи запели на языке богов, из курильниц пошел дым, дым стал тучами, а тучи - Облачной Залой. Тут многие увидели щекотунчиков и страшных тварей там, где их не было, и золотые сады.
Неревен увидел, как Арфарра идет переходами облачного дворца, и дворец был, действительно, устроен совершенно так, как нарисовал его Неревен. Стражники в парчовых куртках стали бить и колоть всякую нечисть, а, пока Небесному Государю передавали доклад об убитой мангусте, старец Бужва, бог в парчовой куртке, мстительно улыбаясь, поманил учителя пальцем и ткнул вниз, в Неревена. Лицо у Бужвы было в точности как у того монаха, что приехал с Даттамом, проговорил с учителем, а после этого учитель стал рассеян с Неревеном.
Тут Неревен так ужаснулся, что колонны небесного зала присели и рассыпались, а Арфарра выступил из дыма вновь. Вместо золотых узоров по платью ходили языки пламени, перья накидки превратились в голубые мечи, заплясали в воздухе, а с плеча Арфарры спрыгнула и побежала живая мангуста.
Перья вновь стали перьями, люди ловили их по всей зале, и даже знатные кричали так, как девки в весеннюю Дикую ночь, а король упал к ногам Арфарры.
Айлиль рядом лежала без сознания, Даттам тер слезящиеся глаза и ругался сквозь зубы, а чужеземец рядом с королем таращил глаза, и судя по виду, тоже ругался.
Даттам ругался потому, что увиденное в дыму бывает ложью, и даже на этом основании заключал, что богов нет. Очень глупо: люди лгут еще чаще, чем предсказания, но никто ж отсюда не выводит, что людей нет?
Арфарра поднял руки вверх и закричал, что триста лет как длятся здесь преступления, и он, Арфарра, человек с мангустой, приказывает покойникам убираться вон из залы, вон из дворца, вон из города.
Раскрыли двери, все стали гнать духов вениками, рукавами и полами и выбегать во двор. Церемония кончалась.
Неревен увидел: у курильницы с ушком стояли чужеземцы. Ванвейлен скребся пальцем о курильницу, а младший то ли ругал Ванвейлена за то, что тот подстрелил кречета, то ли доказывал ему, что тот не так видел облачный дворец.
Неревен заторопился к ним: это очень важно - узнать, как человек видел облачный дворец. Это очень много говорит о человеке. А потом будет поздно, потому что окажется, что все видели одно и то же.
Чья-то рука коснулась плеча Неревена, и тихий-тихий голос произнес:
- Передайте Арфарре, что эконом Шавия - шпион государыни.
- Учителю известно, - шепнул Неревен в спину одного из прибывших с Даттамом монахов.
А когда Неревен повернулся, чужеземцы уже вышли из залы. Неревен бросился за ними вслед.

X X X

Бредшо скакнул куда-то в сторону, а Клайд Ванвейлен тоже выбежал во двор. Там стояли люди с котлами и жаровнями, готовили четыре вида злаков и пятый - бобы, на кожаных блюдах лежало все, что бегает, прыгает, летает и плавает, и знатные садились уже вперемешку со слугами и даже с горожанами на циновки и к кострам.
В горле у Ванвейлена першило, глаза вздулись. То ли наркотик, пущенный из курильниц Арфаррой - а Ванвейлен не сомневался, что речь шла о каком-то галлюциногене, - действовал на него по-другому, чем на тутошнее население, то ли он не разделял местных воззрений на устройство мироздания, - а только никаких небесных садов он не видел.
- Эй!
Ванвейлен оглянулся. Перед ним стоял Марбод. Красивого парня было трудно узнать: глаза Марбода страшно вытаращились и налились красным. Он шатался.
- Ты зачем, утиное отродье, суешься в божьи распри?
Ванвейлен с трудом выпрямился:
- Во-первых, - уточнил он, - я родился не от утки и даже не от кречета, как ваш прадедушка. А во-вторых, я не люблю, когда кто-то пытается превратить страну во что-то приличное, а профессиональные бандиты ищут волшебных мечей и...
Марбод молча и быстро бросился на Ванвейлена с мечом. Ванвейлен отступил и потащил свой собственный меч, от волнения ухватившись за рубчатый его эфес, как баба - за хвостик морковки, которую тащат из грядки. Сверкающая полоса описала круг над головой Ванвейлена. Ванвейлен прыгул в сторону. Марбод промахнулся, сделал еще шажок, и залетел мечом в каменное перильце, украшенное резьбой из морских волн с завитками и рыбками. Перильце взвизгнуло, каменные осколки так и брызнули во все стороны. Марбод пошатнулся, нехорошо крякнул и сверзился вниз по лестнице. Вокруг набежали дружинники и горожане, - Марбод стоял на коленях под лестницей и блевал. Тут только Ванвейлен сообразил, что, как ни плохо ему после галлюциногена, - Марбоду, видно, еще хуже. Ванвейлен стоял, растерянно сжимая меч, который зацепился гардой за пояс и так и не вылез наружу. Кто-то схватил Ванвейлена за плечо, - это был начальник тайной стражи, Хаммар Кобчик:
- Ну, чего вы стоите? - сказал Кобчик, - Мало вам будет славы, если вы убъете человека в таком состоянии.
Ванвейлен изумился и поскорей отошел.

X X X

Даттам выскочил из залы, совершенно взбешенный. Он ни минуты не сомневался, что вся проделка с кречетом принадлежала Арфарре от начала и до конца. Чиновника империи можно было поздравить: какое чутье к культуре! Год назад господин Арфарра, желая убедить собеседника, представил бы оному доклад о семидесяти трех аргументах; сейчас Арфарра-советник доклада не представлял, а представил, как он может оживить убитую мангусту, что, по мнению местного населения, с неизбежностью свидетельствует о правильности его политических взгядов. А какие слухи распускают о нем его шпионы, особенно этот, Неревен, и, мало того, верят в них сами! Не бойся человека, у которого много шпионов, бойся человека, шпионы которого верят в то, что говорят!
Самое же паскудное заключалось в том, что наркотик, сгоревший в курильницах, был редкий и дорогой, гриб, из которого его делали, рос в только в провинции Чахар, а сам наркотик получил сравнительно недавно один из молодых алхимиков храма, и Даттам полагал, что никто об этой штуке не знает. Сам Даттам воспользовался веществом раза три, для кое-каких высокопоставленных чиновников, верящих в подобные фокусы, - одному показал умершую наложницу, а другой хотел, видите ли, проконсультироваться у чиновников подземного царства, стоит ли ему вносить потребные Даттаму измненения в годовой бюджет столицы. Вышло, разумеется, что стоит.
И подумать только, что молодой химик как-то переслал свое зелье Арфарре, и что проклятый реформатор выманил у Даттама отказ от монополии ни за что ни про что!
Даттам закашлялся. Он чувствовал себя довольно плохо и был неприятно возбужден, - кажется, после этой дряни хорошо выпить горячего молока, или иметь женщину...
- Господин Даттам!
Даттам оглянулся.
Позади него стоял один из самых ненавистных ему людей, - дядя короля, граф Най Енот, один из чистокровных представителей местной фауны, убежденный вполне, что простолюдин родится едой знатного, а торговля суть занятие постыдное, в отличие от грабежа. Даттама граф никогда не жаловал, - особенно с тех пор, как Даттам позарился на принадлежащие графу заброшенные серебряные рудники близ Винды. Вместо рудников Даттам получил обратно своего посланца - с обрубленными ушами и словами о том, что-де Еноты не собираются продавать рудники, хотя бы и не используемые, всякому мужичью из империи.
- Это что же такое делается, - спросил Най, - вы видели, господин Даттам, как ваш друг шлялся по небесам? Так мало того, что он ездил по небесам, он ездил точно на той кобыле, которая у меня сдохла третьего дни! Я за нее двух рабов отдал...
- Да какая вам разница, на чем он ездил по небесам, - закричал Даттам, - мало ли какая дрянь ездит по небесам, каждый деревенский шаман там шастает. Если бы всех, кого пускают на небеса, пускали в приличные дома, так в приличных домах жили бы одни деревенские шаманы!
Най удивился. Аналогия с деревенским шаманом видимо не приходила ему в голову.
- Гм, - проговорил Най, - однако мой домашний шаман не решится под такое дело сгубить мою лучшую кобылу...
Даттам сухо сказал:
- Вы дождетесь того, что он не только вашу кобылу сгубит, вы дождетесь того, что у него все королевство сдохнет, как ваша кобыла, чтобы Арфарре было удобней ездить по небесам.
Най безмерно удивился:
- Значит, вы с ним не заодно? - спросил он.
Даттам молчал, выжидающе глядя на Ная.
- Я, - сказал Най, - все думаю о тех серебряных рудниках, - пожалуй, их стоит сдать вам в аренду.
Даттам молчал.
- Пожалуй, их стоит подарить вам, - сказал Най.
Даттам усмехнулся и промолвил:
- Если с Арфаррой что-нибудь случится, граф, на небе или на земле, мои люди не станут в это вмешиваться.

X X X

Через полчаса Неревен прибежал к Арфарре:
- Даттам и граф Най беседовали между собой! - выпалил он.
- О чем?
- Я не знаю, - потупился мальчик, - я заметил их из двора, они стояли у синего окна, но слишком далеко, чтобы можно было прочитать по губам.
Арфарра погладил мальчика по голове.
- А что эти двое, Ванвейлен и Бредшо, - дружны между собой или лаются?
- Лаются, - сказал Неревен, - а почему вы спрашиваете, учитель?
- Если двое человек, которые тебе понадобились, дружны между собой, следует арестовать их и заставить одного служить тебе, пугая гибелью другого. А если они враждуют, то лучше оставить их на свободе, и, рассорив, использовать друг против друга.
Неревен наморщил лобик:
- Тогда, пожалуй, они дружны между собой, - сказал он.
- Иди, поговори с ними, - сказал Арфарра.
- А о чем?
- Да ни о чем. Если ты не знаешь человека, говори с ним ни о чем, и он сам начнет говорить о самом важном, - промолвил Арфарра.

X X X

Неревен отыскал Ванвейлена близ конюшен. Заморский торговец сидел у огромного восьмиугольного костра вместе с конюхами и дружинниками, жадно жевали баранину, завернутую в лепешки, и смеялись.
Неревен подошел к костру.
- А кто это такой тощий? - спросили справа по-аломски.
- А это раб королевского чародея.
Неревен возразил:
- В ойкумене нет рабов, я не раб, я - ученик.
- А почему кольцо рабье на руке?
У варваров железные кольца на левой руке были у рабов, и послушники храма обычно колец не носили, но Неревен знал, что учителю приятно, когда не нарушают традиции, и не снимал кольца.

- Да дайте вы ему поесть, - сказал нежно один из королевских конюхов. - Хозяин его, что ли, совсем не кормит.
Неревен прислушивался. Конюх возбужденно рассказывал, как сегодня Арфарра ездил с мангустой к Небесному Кузнецу:
- Конь его бежал быстрее ветра, а потом перекинулся орлом и полетел в небо...
Неревен вздохнул. Конюх уже, конечно, рассказывал, не про то, что было видно в дыму, а про то, что было нарисовано на стенах. И даже в зале он, судя по всему, не был. Потому что если бы он сам видел рисунки, он бы говорил не "конь бежал быстро", а "восьминогий конь". И не "конь обернулся птицей, а "с одной стороны то был конь, а с другой - птица".
Неревен глядел искоса на заморского стрелка, Ванвейлена. Тот слушал рассказчика. Лицо - как протухшего угря съел.
- А вы, господин, чего видели? - тихо спросил он.
- Ничего, - буркнул Ванвейлен.
- Ну, хоть небо-то видели? Какое оно?
- Никакое. Черное. И не видел я никаких чудес....
Неревен даже поперхнулся! Он и сам, пожалуй, знает наяву, что небо черное, потому что так учитель говорит. Но это что ж за черная душа увидит черное небо во сне?
- Правильно, сударь, говорите, - заметил сбоку пожилой лучник. - На небо лазить - это и деревенский колдун умеет. А королевский советник... У нас перед битвой в Шаддуне кончились стрелы. Так Арфарра велел принести соломы, помолился, набрал в рот воды, попрыскал на солому, и к утру было сорок тысяч штук.
- Эка врет! - сказал кто-то и засмеялся.
Неревен внимательно вгляделся: смеялся коренастый плотный дружинник. Потертый его боевой кафтан был расстегнут, и поверх ворота висело ожерелье из человечьих зубов: не один зуб, где-нибудь в укромном месте, а прямо как воротник. Шлем дружинник привесил на шнурках через плечо, и защитные пластины и гребень были белые-белые: из дружины Кукушонка. Волосы у него были совсем короткие. Раньше аломы стригли волосы, только если убъют кого-то, и Кукушонок любил, чтобы его дружинники делали, как раньше.
- Я сам был в Шаддуне, - обиженно сказал дружинник, - и никакого колдовства там не было. Просто королю донесли, что советник похваляется: могу, мол, за одну ночь добыть двадцать тысяч стрел. Король призвал советника и говорит ему: "Так добудь!" Тот на это: "Дайте мне соломенные тюки и лодки на целую ночь". Хорошо, дали ему и то и другое. Так что он сделал? Обвязал борта лодок тюками, вывел их на середину реки, прямо напротив вражеского лагеря, и велел бить в колотушки и кричать. Ночь была темная и спокойная, в лагере герцога решили, что королевские войска переправляются через реку, и стали стрелять. Утыкали солому стрелами, как репьями... Но где же тут колдовство?
- А погода нужная по-твоему, сама собой сделалась? - насмешливо возразили скептику. - Сама собой и каша не варится...
- Все равно - чародей...
- Махнул мечом - и сшиб герцогский замок...
- Скачет на железной лошади...
- Ну и что? У короля Ятуна тоже железная лошадь была: так вынули затычку и убили....
- Давайте я расскажу, - вмешался Неревен.
А Неревен многое мог рассказать!
Однажды король явился в замок графа Нойона, а Нойон еще на его отца имел зуб. В нижних палатах уже наточили оружие и ждали ночи.
Тогда Арфарра, словно забавляя хозяев, взял листок бумаги и одним движением кисти изобразил на нем тигра. Махнул рукавом - тигр ожил и спрыгнул с листа. Хозяин было бросился на него с мечом, но Арфарра засмеялся и остановил его: путники устали, хотят спать и часовых ставить не будут: пусть их охраняет этот тигр.
Другой раз король во время охоты заблудился в лесу, и еда кончилась. Арфарра вытряхнул из рукава финиковую косточку и бросил ее в землю. Пальма выросла быстро, немного не до небес, расцвела и созрела ячменными лепешками.
- Ой, как мы наелись! - сказал Неревен, грустно вздохнув (лепешки тогда пахли домом, - в точности как мать пекла, далеким домом за стеклянными горами). - Взять-то с собой ничего было нельзя, как на поминках.
- Да, запастись нельзя, - засмеялся кто-то сзади. - И продать тоже нельзя. Так?
Неревен оглянулся. Говорил Ванвейлен, говорил и смотрел неприязненно, как жрец на зерно, нетронутое священным хомяком, расстройство в мироздании. Торговец полез за пазуху и достал оттуда золотой ишевик. Неревен стиснул зубы. Он по опыту знал: если здесь человек держит золотой в руках, то его слушают так, словно он казенный указ читает.
- Вот, - сказал Ванвейлен, - я, к примеру, крестьянин. Я беру золотой, покупаю семена, лошадь и плуг. Пашу, бороню, сею ячмень, собираю урожай, продаю его. Получаю два золотых. Или, к примеру, я пекарь. Покупаю зерно, мелю, замешиваю тесто, ставлю его в печь, пеку лепешки. Продаю их, получаю четыре золотых. Или, к примеру, я торговец. Я знаю, что вскоре будет большая ярмарка, покупаю у пекаря лепешки, везу их на свой страх и риск по дурной дороге. Продаю их, получаю шесть золотых.
Итак, зерно превратилось в лепешку, а из одного золотого стало шесть, и все шесть опять можно вложить в дело. Но зерно не просто превратилось в лепешку. Оно обросло плугом, бороной, мельницей, печью, повозкой, дорогой, ярмаркой, договорами и обменами.
Среди всех этих вещей лепешка - самое неважное. Ее съедаешь, а мельницы и договора остаются. Так вот, положим, волшебник может вырастить лепешку из ничего. Но ведь она и останется ничем. Ее съешь, - и не останется ни мельницы, ни договора, и общество, которое верит в волшебную лепешку, никогда не разбогатеет. Оно никогда не сможет получить из одного золотого - шесть золотых. Вам кажется: это лепешка заколдована, а на самом деле заколдовано общество. Волшебство размножается слухами, а деньги - нет.
Торговец оглянулся на слушателей. Те морщили лбы, стараясь понять ошибку в рассуждениях.
Неревен мягко взял ишевик из руки Ванвейлена.
- Я, конечно, не учитель, - сказал он.
Неревен раскопал в горячем песке ямку, сунул монету. Заровнял ямку, пошептал, разрыл - вышло два золотых.
Зрители заволновались.
Неревен накрыл золотые платком, сдернул его - их стало четыре.
Зрители зашептались.
Неревену было жалко золотых, вынутых давеча из тайника-Бога. Но если учесть, что случайностей в мире не бывает, - то, наверное, за этим их Парчовый Старец и послал. Ведь варвары мыслить связно не умели. Их убеждала не истинность слов, а ложность фактов.
"Торговец! - думал Неревен. - Тоже мне, труженик! Сулит молоко, продает сыворотку... Если он купил за четыре монеты, а сбыл за шесть - то откуда ему взять недостающие две, не надув покупателя?"
Неревен махнул платком третий раз: золотых стало шесть.
- Заберите, - сказал Неревен.
Ванвейлен замотал головой.
- Это - твое...
- Зачем, - удивился Неревен. - Люди меняют на деньги то, чего у них нет. А зачем чародею деньги, если он может вырастить сразу лепешки?
Монеты в конце концов расхватали лучники. Не без опаски: с одной стороны, у мальчишки золота не могло быть. С другой стороны, - кто его знает, может оно из заколдованного клада, только что сгинуло, и вернется обратно. Или угольями станет.
Тут подошел певец, и все стали слушать песню.
Неревен глядел на Ванвейлена, озадаченно пересыпавшего монеты, и думал о том, что было самое странное в его словах. Пусть торговец считает себя тружеником - всякие установления бывают у варваров. Но кто, скажите, слышал, чтобы крестьянин ПРОДАВАЛ УРОЖАЙ И ПОКУПАЛ СЕМЕНА? В ойкумене государство выдает семена и сохраняет урожай, у варваров крестьянин хранит семена сам, а урожай отбирают сеньоры, - но ни государство, ни крестьянин, ни сеньор зерна не покупают и не продают иначе, как во время великих несчастий. Что ж, в этой стране - каждый день по несчастью?
А Ванвейлен уже повернулся к горожанину, и они заговорили о чем-то... Великий Вей, никак о налогах на шерсть!

X X X

Через час, когда Ванвейлен, сведя несколько полезных знакомств среди горожан, спускался в нижний двор, его окликнули. Ванвейлен обернулся: это был Бредшо.
- Привет, - сказал бывший (или не бывший? или ему еще где-то капает зарплата?) федеральный агент, сходя вниз, - вы мне, помнится, яйца грозились открутить, если я во что-то буду вмешиваться. А сами чего делаете?
- Я ни во что не вмешивался, - сказал Ванвейлен. - Я старался завоевать расположение Арфарры.
- А, вот оно что! Тогда пойдемте, я вам кое-что покажу.
И Бредшо поволок Ванвейлена обратно во дворец.
Где-то, не доходя главной залы, Бредшо свернул в тупичок, украшенный фигурой леща, перед которой горел светильник в форме пиона, и пихнулся в стену. Стена приоткрыла рот. Бредшо отобрал у леща светильник и стал подниматься по черным крутым ступеням, от которых пахло недавней стройкой и светильным маслом. Через несколько пролетов Ванвейлен стал задыхаться. Бредшо летел вверх, словно лист в аэродинамической трубе, - экий стал проворный!
Наконец бесконечный подъем кончился и Ванвейлен кочаном сел на ступеньку. Он в полной мере ощущал то обстоятельство, что легче на ракете подняться в стратосферу, чем собственными ногами влезть на небоскреб.
А Бредшо поманил его пальцем и, приладившись к стене, отвел один из покрывавших ее щитков. Ванвейлен сунулся глазом в щиток и увидел, далеко под собой, залу Ста Полей.
- Сегодняшнее представление, - сказал Бредшо. - проходило по сценарию Арфарры. Арфарра строил этот дворец, Арфарра его и набил всякими ходами. Он все спланировал заранее, - и мангусту вторую принес, и лучника тут поставил сшибить птичку: видишь, лучник стоял и для развлечения царапал по стенке? Совсем свежие царапины.
- Я точно знаю, что кречета выпустил Марбод. У него мозги так устроены. Он мне сам сказал, что кречет - его душа, а мангуста - душа Арфарры!
- Чушь собачья! Афарра сам знает, что все решат, что кречета выпустил Марбод, а Марбод решит, что кречета выпустил бог! Думаешь, он тебе благодарен? Думаешь, он стремится к прогрессу? Да если бы он стремился к прогрессу, он бы лучше канализацию во дворце построил, чем тайные ходы!
- Федеральной разведке значит, можно строить тайные ходы вместо канализации, а аборигенам нельзя? - осведомился Ванвейлен.
- Тише!
По лестнице, действительно, кто-то шел. Земляне поспешно задули фонарь и заметались в поисках укрытия. Но камень вокруг был гладкий, как кожа лягушки. Человек поднимался медленно и с одышкой. Когда он достиг соседнего пролета, стало видно, что это один из утренних спутников Арфарры. Ванвейлен даже вспомнил его имя - эконом Шавия. За экономом кто-то бежал, легко, по-мальчишески.
- Господин эконом! Господин эконом!
Шавия остановился и посветил фонарем вниз. Его нагонял послушник Арфарры - Неревен.
- Ты чего кричишь, постреленок, - напустился на него Шавия.
- Ах, господин эконом, - я только хотел спросить вас об одной вещи.
- Ну?
- А правда, господин эконом, что у государыни Касии козлиные ноги?
Эконом ахнул и замахнулся на мальчишку фонарем. Тот, хохоча, покатился вниз. "Ну, все, подумал Ванвейлен, - сейчас этот дурак поднимется к нам, и надо бы прикрыть лицо плащом да и отключить его тихонечко на полчасика".
Но эконом, внизу, поставил фонарь на пол и стал шарить по стене. Что-то скрипнуло, - эконом подобрал фонарь и сгинул в камне.
Бредшо нашарил в кармане черную коробочку, вытащил из коробочки стальной ус, и нажал на кнопку. Коробочка тихо запищала, а потом из нее послышался голос Неревена, напевавшего какую-то дурацкую песенку.
- Вот еще одна твоя заслуга, - ядовито сказал Бредшо. - Кто хотел запихнуть передатчик в спальню Даттама? Что нам теперь делать? Слушать шуточки пацана?
- Сдается мне, что шуточки этого пацана можно и послушать, - сказал задумчиво Ванвейлен. А что до передатчика, - так он его сам выбросит, или выменяет на горсть арбузных семечек.
Помолчал и добавил:
- Я пошел. Я хочу еще сходить в город и кое-что там узнать. А ты?
- Останусь здесь, - сказал Бредшо. Видишь ли, эти ходы есть и во дворце, и вне дворца, и я бы очень желал иметь их карту, - так сказать, карту либеральных намерений Арфарры.

X X X

Через два часа, когда Неревен пробирался задами королевского дворца, кто-то ухватил Неревена за плечо и повернул как створку ширмы. За спиной стоял Марбод Кукушонок, бледный и какой-то холодный. Он уже переоделся: подол палевого, более темного книзу кафтана усеян узлами и листьями, панцирь в золотых шнурах, через плечо хохлатый шлем с лаковыми пластинами. Верх кафтана, как всегда, был расстегнут, и в прорези рубахи-голошейки был виден длинный, узкий рубец у подбородка.
В одной руке Кукушонок держал Неревена, в другой - красивый обнаженный меч с золотой насечкой. Неревен почувствовал, как душа истекает из него желтой змейкой.
- Я слышал, что сегодня ты вырастил золото, маленький чародей, - сказал Кукушонок, - а можешь ли ты вылечить железо? Голубые его глаза были грустны, и маленький рубчик на верхней губе делал улыбку совсем неуверенной.
- Остролист был очень хороший меч, - продолжал Марбод, - но однажды я убил им женщину, она успела испортить его перед смертью, и удача ушла от меня.
Марбод держал меч обеими руками, бережно, как больного ребенка. Края его были чуть зазубрены, можно было различить, где один слой стали покрывает другой. Молочные облака отражались в клинке. Посередине шел желобок для стока крови.
- Знаете старый храм Виноградного Лу в Мертвом городе? Будьте там с восходом первой луны и белого куренка принесите.
Неревен повернулся и тихонько пошел прочь. Конюхи, катавшие неподалеку коня в песке, не обратили на разговор никакого внимания.
Неревен миновал хозяйственные постройки, вошел во дворец через сенной ход и бросился разыскивать учителя. Но тот затворился в королевских покоях вместе с королем, а король строго-настрого приказал их до утра не беспокоить.
Неревен тяжело вздохнул, прошел в заброшенный зал и взобрался на ветку яблони. Там он уселся, болтая ногами и рассматривая амулет заморских торговцев, вытащенный давеча из ковра. Но амулет был совсем глупый - без узлов и букв, - просто белая стальная чешуйка.
"А Марбод Ятун не так глуп, - думал Неревен. - Ведь он пришел мириться с Арфаррой, а кречета выпустили те, кто этого не хотел... И вот Марбод по вспыльчивости учинил скандал, а теперь его взяла досада, и он хочет тайно снестись с королевским советником..."
Яблоня уже цвела, но коряво и скудно. Неревен вспомнил, как прививал он черенки в родном селе, и вздохнул. Потом расковырял один из гиблых цветков: так и есть - в чашечке, свернувшись, дремал маленький бурый червяк. Яблоня была поражена цветоедом. Яблоне было лет сорок. Неревен удивился, что гусеницы так объели дичок. Неревен спрыгнул, уперся носом в землю, оглядел штамб. Так и есть: не дичок, а привитое дерево, может быть, то же самое, что растет в родной деревне... Ибо все деревья одного сорта, в сущности, - то же самое дерево.
Рождаются новые люди и рождаются новые законы, умирают и воскресают боги и государства, а культурный сорт не рождается и не умирает, а размножается черенками, которые, как талисман, сохраняют свойства и признаки целого. И растет тысячи лет по всей земле, от океана до океана, огромное дерево, и крона его покрывает небосвод как серебряная сетка, и растут из разных корней одинаковые яблони. И сажал это дерево кто-то в Варнарайне лет сорок назад - но пошло оно в пищу не садовнику, а цветоеду.



далее: Глава ШЕСТАЯ, в в которой король беседует с богами, а Арфарра-советник рассказывает, отчего погибла империя. >>
назад: Глава ЧЕТВЕРТАЯ, в которой рассказывается о том, как послушник Неревен рассердил бога в желтой парчовой куртке. <<

Юлия Латынина. Сто полей
   Глава ПЕРВАЯ, в которой не происходит ничего, кроме катастрофы.
   Глава ВТОРАЯ, в которой оказывается, что Страна Великого Света лежит и на востоке, и на западе, и на севере, и на юге, однако непременно по ту сторону горизонта.
   Глава ТРЕТЬЯ, в которой повествуется о родословной Белых Кречетов и о зимних походах короля.
   Глава ЧЕТВЕРТАЯ, в которой рассказывается о том, как послушник Неревен рассердил бога в желтой парчовой куртке.
   Глава ПЯТАЯ, в которой повествуется о том, как сестра короля глядела на Марбода Кукушонка, а послушник Неревен глядел на свои башмаки; а так же о том, как советник Арфарра очистил дворец от нежити
   Глава ШЕСТАЯ, в в которой король беседует с богами, а Арфарра-советник рассказывает, отчего погибла империя.
   Глава СЕДЬМАЯ, в которой короля сравнивают с солнцем, ибо мир заледенеет и обварится, если солнце будет ходить над миром не так, как ему предписано.
   Глава ВОСЬМАЯ, в которой Марбод Кукушонок размышляет о красоте, от которой падают царства, а проповедник ржаных корольков расправляется с ложным богом.
   Глава ДЕВЯТАЯ, в которой король гадает на постороннем.
   Глава ДЕСЯТАЯ, в которой Марбод Кукушонок получает по заслугам.
   Глава ОДИННАДЦАТАЯ, в которой рассказывается, как советник Ванвейлен обнаружил преступника, покушавшегося на его корабль.
   Глава ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой рассказывается, как господин Даттам кинул Сайласа Бредшо на триста тысяч ишевиков.
   Глава ТРИНАДЦАТАЯ, повествующая о том, как обвинителя Ойвена искупали в луже, а королевна Айлиль влюбилась в портрет.
   Глава ПЕРВАЯ, где повествуется о том, как контрабандист Клиса испугался бочки, проехавшей в небесах.
   Глава ВТОРАЯ, где рассказывается о событиях, произошедших на самой границе ойкумены, где даже время течет по-другому, нежели в центре, и один день службы считается за три.
   Глава ТРЕТЬЯ, в которой контрабандист Клиса крадет говорящий клубочек, а Сайлас Бредшо попадается "парчовым курткам".
   Глава ПЯТАЯ, повествующая о том, как араван Арфарра в последний раз в этой истории сыграл в "сто полей"; и о боге воскресающем и умирающем, по имени Государство.